Упельсинкина страница
Классики религиоведения
Ж. Э. Ренан

Очерки по истории религии
(фрагмент)

Предисловие

Части, составившие данную книгу, все без исключения посвящены истории религии и вместе, без предвзятого умысла, охватывают формы, в которые в древности, в Средние века и в Новейшее время облачалось религиозное чувство. Эти вопросы привлекают меня, тут мне нечего скрывать и незачем этому противиться. Религия является, конечно, наиболее высоким и наиболее притягательным проявлением человеческой природы: между всеми жанрами поэзии религия лучше всего достигает главной цели искусства, заключающейся в том, чтобы возвышать человека над обыденностью и пробуждать в нем чувство его неземного происхождения. Нигде великие инстинкты человеческого сердца не проявляются с такой очевидностью, поэтому, даже если кто-то и стоит в стороне от учения любой из великих религиозных систем, между которыми поделен или делится мир, он не может отрицать, что существование совокупности этих систем образует событие огромного значения, в моих глазах – событие, являющееся наиболее прочной гарантией таинственного будущего, где раса и индивидуум восстановят свое сотрудничество и обретут плоды своих жертв.

Изучение этих вопросов связано, как мне известно, с одним затруднением – оно-то и побуждает набожных людей вменять писателям, пишущим по проблемам религии, чуждые им устремления и цели. Существеннейшей стороной религии является требование безусловной веры, а из него вытекает требование при обсуждении религиозных тем руководствоваться отличными от общеупотребительных правилами, поэтому подразумевается, что беспристрастный историк попросту некомпетентен, когда дело касается религии. Действительно, ведь религии, чтобы поддержать свои притязания на непогрешимость, приходится иметь особую систему философии истории, основанную на вере в чудесное вмешательство Божества в человеческие дела, которые исключительно благодаря этому поправляются. К тому же религии не могут спокойно взирать на свое прошлое; последнее должно подчиняться нуждам настоящего и служить основанием институтам, очевиднейшим образом явившимся следствием течения времени. Напротив, закон критики – следовать только правилу и неукоснительной индукции, чуждой какой бы то ни было политической подоплеки; для критики основной принцип состоит в утверждении, что в ткани человеческих дел нет места чудесному, равно как нет ему места и в ходе природных явлений; критика начинает с провозглашения идеи, что все в истории имеет свое человеческое объяснение, хотя и не всегда удается обнаружить это объяснение из-за недостаточности явлений; поэтому вполне понятно, что критика не может прийти к соглашению с теологическими школами, которые пользуются совершенно противоположным методом и преследуют иную цель. Подозрительные, как и вообще все могущественные образования, приписывающие себе божественное происхождение, религии по природе своей воспринимают всякое, даже уважительное, выражение разногласия за враждебность и видят врагов во всех, кто по отношению к ним пытается применить простейшие права разума.

Должно ли это прискорбное недоразумение, вечно стоящее между критическим разумом и учениями, настаивающими, чтобы их принимали полностью в том виде, как они есть, должно ли оно препятствовать человеческому уму на пути свободного исследования? Думаем, что нет. Потому прежде всего, что человеческая природа никогда не была и не будет согласна сама себя калечить; больше того, нетрудно, наверное, понять, что если бы разум обрел наконец единое учение, принятое всем человечеством, то он был бы согласен удалиться от дел. Но масса систем приписывает себе обладание абсолютной истиной, а ведь не могут же они все владеть ею одновременно; ни одна из этих систем не предъявляет таких прав, которые бы свели на нет притязания остальных, поэтому самоотречение критики не принесло бы миру столь желанного покоя и единогласия. Не будь борьбы между религией и критикой, религии боролись бы между собой за главенство; если бы все религии сошлись бы в одну, различные фракции этой религии взаимно проклинали бы одна другую; и даже если предположить, что все секты пришли бы к признанию некоего согласия, то внутренние разногласия, в двадцать раз более оживленные и пылкие, чем те, что разделяют соперничающие религии и церкви, питали бы вечную потребность индивидуальной мысли – размышлять над тем, как на свой лад создать божественный мир. Что вытекает их всего этого? Что упразднением критики будет упразднен не сам процесс, но, может быть, лишь единственный судья, способный осветить его темные стороны; что право каждой религии провозглашать себя абсолютно истинной – право, достойное уважения, никто не может его оспаривать – в то же время не исключает ни аналогичного права других религий, ни права критики, стоящей вне отдельных религиозных течений. Долг гражданского общества поддерживать эти противоположные одно другому права, не стараясь привести их к соглашению, что было бы невозможно, и не позволяя им, чтобы чье-то право поглощало чужое, ибо такой ход событий нанес бы ущерб общим интересам цивилизации.

Действительно, важно заметить, что критика, пользуясь применительно к истории религий принадлежащим ей правом, не совершает никакого преступления, по поводу которого можно было бы жаловаться, - говоря это, я имею в виду не только равенство в правах (это слишком очевидно, раз наши религиозные оппоненты позволяют себе ежедневные полные непримиримости нападки на независимую науку), - но она даже делает возможно более обширные уступки обычаям и величию установленного культа. Религия в одно и то же время достигает своей вершиной чистых небес идеала, а основанием опирается на зыбкую почву человеческих поступков, и ей присуще все, что есть в них непостоянного и несовершенного. Всякое дело, творящееся из человеческого материала, не может не быть компромиссом между противоположными потребностями, из которых складывается преходящая жизнь, - этим и объясняется необходимость в критике, поэтому мы ничего и не говорим против того или иного института, когда ограничиваемся тем невинным замечанием, что данное явление не избежало вполне некоторой неустойчивости, которая вообще свойственна всем созданиям здешнего мира. Религия просто не может быть всегда одной и той же: важнейшее условие любого существования состоит в обладании определенными границами, исключениями, недостатками. Разве искусство, стремящееся, как и религия, передать бесконечное в конечных формах, отрекается от своей миссии, зная, что никакой образ не может передать идеал? Разве не растворилось бы оно в неуловимых очертаниях и неясных образах в тот день, когда возжелало бы быть в своих формах столь же бесконечным, как и в своих помыслах? Так и религия существует только при одном условии- быть вполне определенной, вполне ясной, безоговорочно подчиняться законам времени и потому она не может не оставлять места для критики. Узость и обособленность каждой религии, являющиеся слабой ее стороной, составляют также и ее силу: ибо посредством узких мыслей люди смыкаются гораздо теснее, чем посредством широких. Недостаточно показать, что каждая религиозная форма находится в огромном несоответствии с ее божественным объектом, если тут же не прибавить, что иначе и быть не может и что каждый символ должен показаться неудовлетворительным и грубым в сравнении с чрезвычайной тонкостью передаваемых им истин. Слава религий как раз в том и заключается, что они ставят задачи выше сил человеческих, дерзко стремятся к их воплощению и оказываются благородно побежденными в попытке придать определенную форму беспредельным влечениям человеческого сердца.

Вечные и священные в духе своем религии, стало быть, не могут быть таковыми и в своих формах, потому история была бы искажена в лучшей своей части, будь она обязана считаться с догматическими требованиями, которые не позволяют сектам признаваться в их слабых сторонах. Да что я говорю? История была бы вообще уничтожена: ведь требования различных сект противоположны и, чтобы не нанести оскорбления ни одной из них, следовало бы хранить молчание об основной части развития человечества. В области политики вполне естественна ситуация, когда каждое правительство беспрекословно утверждает собственное право, но ни одно правительство не запрещало по этой причине историю: по крайней мере те государства, которые по отношению к самим себе доходили до такого суеверия, расплачивались за это наступавшим моральным упадком. Испания преподносит поразительный пример интеллектуального вырождения, к которому приводит неизбежно экзальтированная почтительность как в плане политическом, так и в плане религиозном. Напротив, широта воззрений и интеллектуальная культура, которые отличают немецких католиков, зависят в первую очередь не столько от превосходства германской расы во всем, что касается умственного труда, сколько от постоянного взаимодействия с протестантской критикой.

Поэтому я раз и навсегда возражаю против ложного толкования, которое могут дать моим трудам, если будут принимать в качестве полемических различные статьи по истории религий – уже опубликованные или еще нет. Воспринятые как работы полемические, эти статьи, я первый с этим соглашусь, оставляют желать много лучшего. Полемика требует стратегии, которой я чужд: нужно уметь найти слабую сторону своих противников, держаться ее, никогда не касаясь спорных вопросов, уберегаться всякой уступки, т.е. отказаться от того, что составляет сущность научного духа. Мой метод иной. Фундаментального вопроса, вокруг которого должна вращаться религиозная дискуссия, - вопроса об откровении и сверхъестественном – я не затрагиваю никогда; не потому, что этот вопрос не был решен мною вполне определенно, но потому, что обсуждение такого рода вопроса ненаучно, или, лучше сказать, потому, что занятие независимой наукой предполагает предварительное решение этого вопроса. Конечно, начни я с этих позиций преследовать какие-то политические цели или обращать кого-то в свою веру, это было бы большой ошибкой: в таком случае произошло бы смещение в плоскость тонких и пока не решенных сторон вопроса, который проще и яснее обсуждать в грубых терминах, обычно употребляемых полемистами и апологетами. Отнюдь не сожалея о преимуществах, которые я тем самым даю своим противникам, я буду даже рад им, если этим удастся убедить теологов, что мои работы иного порядка, чем их труды, что они относятся к области чисто исследовательского знания, в пределах которого автором делается попытка применить иногда к еврейской и христианской религиям принципы критики, используемые в других отраслях истории и филологии, - воспринимая мои работы именно в таком качестве, и следует подвергать их возражениям. Что касается обсуждения вопросов собственно теологических, то я никогда не буду вдаваться в них, точно так же, как Бюрнуф, Крейцер, Гиньо и многие другие историки и критики религий древности, которые не считали себя обязанными заниматься опровержением или оправданием культов, попадавших в поле их научных интересов. История человечества представляется мне обширным единым целым, все части которого по существу своему неравны между собой и неодинаковы, но где все относится к одному и тому же порядку, вытекает из одних и тех же причин и подчиняется одним и тем же законам. Эти законы я и отыскиваю, не имея другого намерения, кроме желания найти точные нюансы существующего. Ничто не заставит меня променять незаметную, но плодотворную для науки роль на роль спорщика. Роль легкую тем, что она сообщает писателю заведомую благосклонность тех, кто верит, что на войну нужно отвечать войной. Для этой полемики, как я понимаю, необходимой, но не соответствующей ни моим вкусам, ни моим склонностям, достаточно Вольтера. Нельзя быть одновременно и хорошим полемистом, и хорошим историком. Вольтер, столь слабый в смысле эрудиции, Вольтер, который нам кажется лишенным ощущения древности – нам, знакомым с лучшим методом, - Вольтер двадцать раз выходит победителем из борьбы с противниками, еще более лишенными способности к критике, нежели он сам. Готовящееся новое издание сочинений этого великого человека удовлетворит имеющуюся сейчас, как кажется, потребность дать ответ на нападки теологии: ответ сам по себе плохой, но соответствующий требованиям борьбы; ответ уже несовершенный – на уровне науки прошлого. Мы, все те, кто отдался любви к истине и великой любознательности, сделаем лучше. Оставим эти споры тем. кому они нравятся; будем работать для тех немногих, кто идет по основополагающим путям человеческого ума. Я знаю, что популярность приобретают преимущественно те писатели, которые вместо следования наиболее возвышенной форме истины посвящают себя борьбе против воззрений своих современников; но они по справедливости утрачивают свое значение, как только воззрение, с которым они боролись, прекращает существовать. Те, кто опровергал в XVI-XVII вв. магию и судебную астрологию, оказали разуму огромную услугу; и тем не менее их сочинения сегодня забыты: их предала забвению сама их победа. Напротив, имена Скалигера, Бошара, Бейля, Ришара Симона, хотя их работы и отстали во многих подробностях, останутся навсегда среди имен великих подвижников человеческого знания.

Печальное, но неизбежное разногласие, которое всегда в истории религии будет существовать между приверженцами той или иной религии и беспристрастной наукой, не должно, следовательно, приводить к обвинению науки в антирелигиозной пропаганде. Если в какие-то моменты подхваченный мимолетными влечениями человек, посвятивший себя критическим изысканиям, испытывает нечто подобное желанию святого Павла: Cupio omnes fieri qualis et ego sum (1), то это чувство должно уступать место более здравому представлению о границах и общих пределах человеческого разума. В религиозной жизни каждый строит себе убежище по собственным меркам и согласно собственным нуждам. Осмелиться наложить руку на это внутреннее дело личных склонностей каждого человека опасно и дерзко; ибо никто не имеет права так глубоко проникать во внутренний мир другого человека, чтобы отделить там главное от второстепенного: стараясь искоренить верования, которые принимаются за излишние, историк-критик рисковал бы задеть важнейшие органы религиозной жизни и нравственности. Всякая пропаганда неуместна, когда речь идет о высокой научной или философской культуре, и даже самое лучшее интеллектуальное занятие не может дать ничего, кроме отрицательного эффекта, если его навязывают людям неподготовленным. Стало быть, долг ученого - откровенно изложить результаты своих исследований, не пытаясь смутить совесть других людей, живущих иными принципами, но и не принимая в расчет ложных приличий и выгод, которые часто препятствуют изложению истины [...]

Примечания:
1. Хотелось бы мне, чтобы все стали такими, как я (лат.)



Классики мирового религиоведения. Антология. Т.1 / Пер. с англ., нем., фр. Сост. и общ. Ред. А.Н. Красникова. – М.: Канон+, 1996 (История философии в памятниках). С. 268-275.

 

© "Упельсинкина страница" - www.upelsinka.com
Пользовательского поиска

Наши проекты:

Скандинавские древности

Современное религиоведение

Реклама:

Книги по теме:

Букинист

Другие издания:

OZON.ru

Реклама: