Упельсинкина страница
Классики религиоведения
Д. Юм

Письмо Джентельмена своему другу в Эдинбурге, содержащее некоторые
наблюдения над памфлетом "Образчики рассуждений относительно
основ религии и нравственности, представленные в книге,
недавно опубликованной под титлом "Трактат о человеческой природе" ect. "

Я прочел памфлет "Образчики рассуждений относительно основ религии и нравственности, представленные в книге, недавно опубликованной под титлом "Трактат о человеческой природе, или попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам", а также так называемое Резюме обвинения, каковой памфлет, как Вы оповестили меня, усердно распространялся всюду, пока не попал в Ваши руки несколько дней назад.

Я полагал, что громкие обвинения в скептицизме и атеизме etc. так часто бросаемые негодяями благородным людям, ныне утратили всякое значение и потому мне не пришло бы в голову делать какие-либо замечания по поводу вороха надерганных цитат, если бы Вы настоятельно не потребовали выступить, дабы восстановить простую справедливость по отношению к Автору и разубедить некоторых благомыслящих людей, на которых чудовищные обвинения произвели известное впечатление.

Я приведу здесь полный текст обвинения и затем последовательно рассмотрю его Резюме, ибо в нем, полагаю, содержится сущность целого. По ходу дела я также прокомментирую представленные образчики рассуждений.

Образчики рассуждений, относительно основ религии и нравственности etc.

Автор приводит на титульном листе (том 1 напечатан Д. Нуном в 1739 г.) специально подобранное высказывание из Тацита о годах редкого счастья, когда "каждый может думать, что хочет, и говорить, что думает".

Свое уважение к публике он выражает в таких словах (Анонс): "Одобрение публики я рассматриваю как величайшую награду моего труда и буду рассматривать ее суждение, каким бы оно ни было, как лучшее наставление для меня".

Он предлагает нам резюме своей философии. "Прежде всего приводит в ужас и смущение то безнадежное одиночество, на которое обрекает меня моя философская система..." Я возбудил против себя неприязнь всех метафизиков, логиков, математиков и даже богословов.. Я выразил неодобрение их системам... Обратив взор внутрь себя [я] не нахожу ничего, кроме сомнения и неведения. Весь мир сговорился возражать и противоречить мне; между тем слабость моя такова, что я чувствую, как все мои мнения сами по себе становятся шаткими и отпадают, не встретив поддержки в одобрении других людей... Могу ли я быть уверен, что, отрекшись от всех установленных мнений, следую истине, и с помощью какого критерия я распознал бы ее, если бы судьба наконец навела меня на след? После самого точного и тщательного рассуждения я не могу указать оснований, в силу которых должен Согласиться с ним, и не чувствую ничего, кроме сильной склонности ярко представлять объекты именно так, как они мне представляются... Таким образом, в основании и памяти, и чувств, и рассудка лежит воображение... Не удивительно, что столь непостоянный и обманчивый принцип должен бы вводить нас в заблуждение, когда мы безотчетно следуем ему (что мы принуждены делать) во всех его видоизменениях... Я уже доказал... что рассудок, действующий самостоятельно и согласно своим наиболее общим принципам, безусловно подрывает самого себя и не оставляет ни малейшей очевидности ни одному суждению как в философии, так и в обыденной жизни... Таким образом, нам остается только выбор между ложным знанием и отказом от знания вообще... Где я и что я? Каким причинам я обязан своим существованием и к какому состоянию я возвращусь? Чьей милости должен я добиваться и чьего гнева страшиться? Какие существа окружают меня и на кого я оказываю хоть какое-нибудь влияние или кто хоть как-нибудь влияет на меня? Все эти вопросы приводят меня в полное замешательство, и мне чудится, что я нахожусь в самом отчаянном положении, окружен глубоким мраком и совершенно лишен употребления всех своих членов и способностей... Нет, уж если я должен быть безумцем, ибо все те, кто рассуждают или верят во что-нибудь, несомненно, безумцы, так пусть мое безумие будет, по крайней мере, естественным и приятным... Мы должны сохранять свой скептицизм во всех случаях жизни. Если мы верим тому, что огонь согревает, а вода освежает, так это оттого, что иное мнение стоило бы нам слишком больших страданий. Мало того, даже и философами мы должны становиться только на основании скептических принципов... Я не могу не проявлять интерес к тому, чтобы ознакомиться с принципами морального добра и зла" и т. д. "...Меня тревожит состояние всего ученого мира, который так прискорбно невежественен во всех этих вопросах. Я чувствую в себе зарождение честолюбивого желания способствовать просвещению человечества и приобрести имя с помощью своих изобретений и открытий... я чувствую, что если бы постарался отделаться от (этих мыслей)...то потерял бы часть испытываемого мной сейчас удовольствия. Вот каково происхождение моей философии".

Сообразно с этим заключением. Автор говорит нам: "попробуем сосредоточить свое внимание (на чем-то) вне нас, насколько это возможно... в действительности мы ни на шаг не выходим за пределы самих себя и не можем представить себе какое-нибудь существование, помимо тех восприятий, которые появились в рамках этого узкого кругозора. Кругозор же этот - вселенная, создаваемая воображением, и у нас нет идей, помимо тех, которые здесь порождены".

Соответственно "...мнение или вера, может быть вполне точно определено как живая идея, связанная с отношением, или ассоциированная с наличным впечатлением... и есть скорее акт чувственной, нежели рассудочной части нашей природы". И "вера вообще состоит только в живости идеи. Идея существования тождественна идее того, что мы представляем как существующее... Всякая идея, какую бы мы не образовали, есть идея некоторого бытия, а идея некоторого бытия есть любая идея, какую бы мы ни образовали". Что же касается понятия внешнего существования, то "...нелепо воображать, будто чувства могут отличать себя от внешних объектов. А то, что мы называем умом, есть не что иное как пучок или связка различных восприятий, объединенных некоторыми отношениями, которым приписывается, хотя и ошибочно, совершенная простота..." Предположение непрерывного существования чувственных объектов или восприятий не заключает в себе противоречия... "Когда я самым интимным образом вникаю в нечто, именуемое мной своим Я, я всегда наталкиваюсь на то или иное восприятие. Я никак не могу уловить свое Я как нечто существующее помимо восприятий... Если же кто-нибудь... будет все же думать, что у неге иное представление о своем Я, то я должен буду со знаться, что не могу дальше спорить с ним... Я решаюсь утверждать относительно остальных людей, что они суть не что иное, как связка или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном течении и постоянном движении..." И чтобы читатель не забыл применить все это к Высшему духу и Существованию Первопричины, Автор предпринимает пространное исследование в отношении причин и действий, которое сводится к тому, что все "наши суждения о причине и действии проистекают из привычки...", что "если кто-то решил определить причину как что-то производящее другое, то он ничего бы не сказал, ибо что он подразумевает под словом производящее?", что "мы можем определить причину как объект, предшествующий другому объекту и смежный ему, причем все объекты, сходные с первым, находятся в одинаковом отношении предшествования и смежности с теми объектами, которые сходны со вторым", или "причина есть объект, предшествующий другому объекту, смежный ему и так соединенный с ним..., что "идея одного определяет ум другого..." Из этих ясных и простых определений он выводит: "все причины однородны... существует только один род причины... нет никаких оснований для различия... между причинами действующими и причинами sine qua non, между причинами действующими, формальными, материальными, примерными и целевыми" и что обычное различение между психической и физической необходимостью не имеет никакого основания в природе, и что "различие... между силой и ее проявлением также не имеет основания"... и что "...необходимость причины каждого начала существования не обоснована какими-либо демонстративными или интуитивными аргументами". И наконец: "Что угодно может произвести что угодно. Творение, уничтожение, разум, желание - все может произойти как друг из друга, так и от всякого другого доступного воображению объекта". Этот коронный трюк он часто повторяет. И снова: "...говоря, что какое-либо существо высшей или низшей природы обладает некоторой мощью и силой, пропорциональной некоторому действию... мы в действительности не придаем им точного смысла, но лишь употребляем привычные слова, не соединяя с ними ясных и определенных идей". И "если у нас в действительности нет идеи силы, или дееспособности, как находящейся в каком-нибудь объекте или же идеи реальной связи между причинами и действиями, то совершенно бесполезно доказывать, что дееспособность необходима для каждого действия. Мы сами не понимаем смысла своих слов, когда говорим таким образом, и бессознательно смешиваем идеи, совершенно отличные друг от друга".

И снова он говорит: "дееспособность или энергия причин не находится ни в самих объектах, ни в божестве, ни в соединении этих двух принципов - она всецело принадлежит душе (или пучку восприятий), рассматривающей связь двух или большего числа объектов во всех прошлых примерах. Вот где лежит реальная сила причин, равно как их связь и необходимость". И наконец: "мы можем наблюдать связь или отношение Причины и Действия между различными восприятиями, но никогда не можем наблюдать их между восприятиями и объектами".

Невозможно поэтому из существования или наличного качества первого сделать какой-либо вывод о существовании последнего и удовлетворить наш Разум в этом плане в отношении существования Высшего существа. Хорошо известно, что принцип "все начавшее существовать, имеет причину своего существования" есть первый шаг к доказательству Вытия Высшей причины и что без этого невозможно приблизиться к данному аргументу хоть на один шаг. От этой максимы Автор приходит в величайшее раздражение на стр.141 и заявляя, что это не достоверно ни интуитивно, ни демонстративно, говорит: "разум никогда не может убедить нас в том, что существование одного объекта заключает в себе существование другого; поэтому, когда мы переходим от впечатления одного объекта к идее другого или к вере в этот другой, то побуждает нас к этому не разум, а привычка..." В подстрочном замечании на предыдущей странице он возглашает: "... в суждении Бог существует, да и во всяком другом суждении, касающемся существования, идея существования не есть отдельная идея, которую мы присоединяли бы к идее объекта и которая благодаря этому соединению могла бы привести к образованию сложной идеи".

Касаясь утверждения, что "божество является первым двигателем вселенной; оно не только первоначально сотворило материю и сообщило ей первичный импульс, но... поддерживает ее существование и последовательно сообщает ей движения", он говорит:

""то мнение, конечно, весьма любопытно, но ...рассматривать его здесь совершенно излишне". Ибо, если "всякая идея происходит от впечатления, то и идея божества происходит из того же источника, и если ни одно впечатление... не содержит в себе силы, или дееспособности, то столь же невозможно открыть... подобный активный принцип и в божестве". Итак, если "философы заключили, что материя не может обладать каким-либо действующим принципом, ибо в ней невозможно открыть такой принцип, то подобный же ход рассуждений должен заставить исключить этот принцип и из (идеи) Высшего существа. Если же они считают это мнение абсурдным и нечестивым, каково оно и есть в действительноcти, то я скажу им, как они могут избежать его, а именно - им следует заключить с самого начала, что у них нет адекватной идеи силы, или Дееспособности, как существующей в каком бы то ни было объекте: ведь они не могут найти ни единого примера ее ни в каком теле, ни в духе, ни в высших, ни в низших сущностях".

И далее он говорит: "...у нас нет идеи существа, обладающего какой бы то ни было мощью, а еще меньше такого, которое обладало бы бесконечной мощью".

Относительно нематериальности души (из чего исходит аргумент ее естественного бессмертия, или ее неуничтожимое вместе с телом) он говорит: "... мы, несомненно, можем заключить, что движение, может быть, действительно является причиной мышления и восприятия. И не удивительно, что "любой (объект) может быть причиной или действием любого (объекта), а это, очевидно, дает материалистам преимущество перед их противниками". Но еще проще: "Я утверждаю, - говорит автор, - что доктрина о нематериальности, простоте и неделимости мыслящей субстанции равнозначна чистейшему атеизму и что ею можно воспользоваться для оправдания тех мнений, из-за которых Спиноза повсеместно пользуется столь дурной славой". Эта скрытая гипотеза почти та же самая что и (гипотеза) нематериальности души, которая стала столь популярна. И вновь он старается доказать, что все нелепости, которые были найдены в системе Спинозы, также раскрываются в системах теологов, и заключает, что "мы... ни на шаг не можем приблизиться к тому, чтобы установить простоту и нематериальность души, не подготавливая в то же время пути для опасного и непоправимого атеизма".

Мнения Автора о морали представлены в третьем томе, напечатанном Лонгманом в 1740 г.

Автор утверждает там, что "разум не имеет влияния на наши аффекты действия; поступки могут быть достойными похвалы или порицания, но они не могут быть разумными и неразумными", что "все существа в мире, рассматриваемые сами по себе, кажутся нам совершенно раздельными и независимыми друг от друга. Мы узнаем их влияние и связь только из опыта, и влияние это мы никогда не должны распространять за пределы опыта".

Он весьма обеспокоен доказательством того, что справедливость не естественная, а искусственная добродетель, и приводит довольно странный довод:

"... мы можем заключить, что законы справедливости в силу их общности и безусловной непоколебимости не могут иметь своим источником природу..." Предположим, говорит он, что "некто дал мне взаймы сумму денег с условием, что она будет возвращена через несколько дней, предположив также, что по истечении условного срока он требует обратно указанную сумму. Я спрашиваю: на каком основании, в силу какого мотива должен я вернуть эти деньги?"

"Общественный интерес не связан естественным образом с учетом правил справедливости; они только присоединяются к нему в силу искусственного согла-шения, установившего эти правила... (если только мы не готовы допустить, что природа прибегла к подобной софистике, сделав ее необходимой и неизбежной, мы должны признать, что чувство справедливости и несправедливости не проистекает из природы, а возникает искусственно, хотя и с необходимостью, из воспитания и человеческих соглашений). ...Мне кажется, можно считать достоверным следующее положение: справедливость обязана своим происхождением только эгоизму и ограниченному великодушию людей, а также той скупости, с которой природа удовлетворила их нужды... ...впечатления, дающие начало этому чувству справедливости, не естественны для человеческого духа, но возникают искусственно из соглашений между людьми... Без подобного соглашения никто и не подозревал бы, что существует такая добродетель, как справедливость и никогда не испытывал бы побуждения сообразовать с ней свои поступки. Если брать какой-либо мой единичный акт, то его соответствие справедливости может оказаться пагубным во всех отношениях; и только предположение, что и другие люди должны следовать моему примеру, может побудить меня признать эту добродетель. Ведь только такая комбинация и может сделать справедливость выгодной и дать мне мотив сообразовать (свои поступки) с ее правилами. И "вообще можно выдвинуть общее утверждение, что в человеческом духе нет аффекта любви к человечеству, как таковому, независимо от личных качеств (людей), оказанных нам (ими) услуг или (их) отношения к нам".

М-р Гоббс, который озаботился стряхнуть узы всех других природных обязательств, все-таки счел необходимым оставить или сделать вид, что оставил, обязанность выполнять обещания или договоры, но наш Автор наносит более смелый удар, заявив: "правило нравственности, предписывающее исполнять обещания, не является естественным, что выясняется в достаточной степени из двух нижеследующих положений: обещание не имело бы смысла до того, как оно было установлено путем соглашения между людьми, и его не сопровождало бы никакое нравственное обязательство". И откуда он делает вывод: "обещание не заключает в себе никакого естественного обязательства" и на следующей странице добавляет: "если всякое новое обещание возлагает новое нравственное обязательство на лицо, дающее его, и если это новое обязательство проистекает из воли данного лица, то это один из самых таинственных и непостижимых актов, какой только можно себе вообразить; его можно было бы даже сравнить с пресуществлением или с посвящением в духовный сан, при которых известная формула в связи с определенным намерением совершенно изменяет природу внешнего объекта и даже человеческого существа".

В заключении говорится: "так как насилие считается нарушающим все контракты... этот принцип служит доказательством того, что обещаниям не свойственна естественная обязательность и что они являются лишь искусственными установлениями, имеющими в виду удобства и преимущества общества".

Резюме обвинения

Из представленных выше образчиков рассуждений становится ясным, что Автор утверждает:

1. Универсальный скептицизм, (см. его тезисы, глава 7 IV части I кн. "Заключение этой книги"), где он сомневается во всем (исключая собственное существование) и заявляет о недомыслии тех, кто претендует на несомненное знание о чем угодно.

2. Принципы, ведущие к отъявленному атеизму, посредством отрицания доктрины Причины и Действия, где говорится, что необходимость причины всякого возникшего существования не основана на демонстративных или на интуитивных аргументах.

3. Ошибки, относящиеся к Бытию и Существованию самого Бога. Например, в подстрочном примечании о суждении Бог существует он говорит: "Идея существования не есть отдельная идея, которую мы присоединяли бы к идее объекта и которая... могла бы привести к образованию сложной идеи" (что относится к существованию любой вещи).

4. Ошибки в вопросе о Бытии Бога, Первой Причины и Перводвигателя Вселенной. По поводу основополагающего утверждения о том, что Божество сначала сотворило материю и придало ей первоначальный импульс, а затем поддерживает ее существование у него сказано: "Это мнение, конечно, весьма любопытно, но рассматривать его здесь совершенно излишне".

5. Автора можно обвинить в отрицании нематериальности души и следствиях, вытекающих из этого отрицания.

6. Ниспровержение основ нравственности посредством отрицания естественного и сущностного различия между Правым и Неправым, Добром и Злом, Справедивостью и Несправедливостью; он признает различия между ними всего лишь искусственными, возникающими из человеческих соглашений и договоров.

Как видите, дорогой Сэр, я не утаил ни одной части Обвинения, и представил все образчики рассуждений и обвинения в том виде, в каком они дошли до меня без малейших изменений. Теперь я по порядку разберу так называемое Резюме обвинения, ибо в нем, полагаю, содержится сущность целого. По ходу дела я также прокомментирую представленные образчики рассуждений.

I.В отношении обвинения Автора в скептицизме, я должен заметить, что доктрина пирронистов или скептиков всегда рассматривалась лишь как курьез, как своего рода jeux d'esprit, никак не влияющая на непоколебимые принципы жизни человека и его повеения. В действительности, философ, который подвергает сомнению максимы здравого смысла или даже показания своих чувств, тем самым демонстрирует, что его слова нельзя принимать всерьез и он не собирается выдвигать мнение, которое можно было бы рекомендовать в качестве стандартов суждений и действий. Все, что он имеет в виду своими сомнениями, это умерить гордыню простого человеческого рассудка, по-казав ему, что даже в отношении Принципов, которые кажутся предельно ясными, и которые необходимо выводятся из сильнейших природных инстинктов, он не в состоянии добиться полной согласованности и абсолютной уверенности.

Но тогда скромность и смирение по отношению к действиям наших природных способностей будут результатом скептицизма, а не универсального Сомнения, которое никого не может поддержать, ибо будет разрушено и расстроено первым же тривиальным событием в жизни.

Как такое умонастроение может повредить благочестию? И не смешон ли тот, кто утверждает, что Автор отверг принципы Религии, в то время как он считает их столь же очевидными, что и объекты чувств? Если я буду так же убежден в этих принципах, как и в существовании стола, за которым пишу, то может ли желать большего самый строгий антагонист? Разумеется, экстравагантное Сомнение, которое скептицизм мог бы, кажется, рекомендовать, на деле ничего не значит, разрушая все и вся, реально ни к чему не приводит и никогда не принимается всерьез, ибо является простым философским развлечением или состязанием в остроумии и утонченности.

Такое истолкование подсказывается самой природой предмета, но Автор не довольствовался этим, а ясно и точно декларировал данные принципы. И все они, приведенные в "Образчиках" как доказательство его скептицизма, положительно отвергнуты несколькими страницами ниже и названы плодом философской меланхолии и заблуждения. Это его собственные слова, и не заметившего их обвинителя можно было бы счесть весьма предусмотрительным, если бы не поразительная несправедливость, им проявленная.

Когда бы ссылка на авторитеты была уместна в философском дискурсе, я мог бы привести в качестве примера Сократа, мудрейшего и религиознейшего среди греческих философов, как и Цицерона среди римлян, доводивших свои философские сомнения до высшей степени скептицизма. Все древние Отцы церкви, также как и наши первые Реформаторы, многажды раскрывали слабость и ненадежность простого человеческого разума. И монсеньер Гюе, ученый епископ из Аваранча (столь знаменитый, благодаря своему "Demonstration Evangelique", где собраны все главные аргументы в пользу христианской религии) написал книгу на эту же тему, в которой старается оживить все o доктрины древних скептиков или пирронистов.

В самом деле. Разве не возникают все разновидности еретиков - ариане, социниане и деисты, из величайшего доверия к простому человеческому Разуму, как мерилу всех вещей, не подвластному высшему свету Откровения? И можно ли оказать более существенную услугу благочестию, чем показать, что этот их хваленый Разум настолько далек от великих тайн Троицы и Воплощения, что не способен удовлетворить их самих в отношении собственных действий и вынуждает даже самые очевидные и знакомые принципы стать подобием слепой веры.

II. Автор обвиняется в приверженности к мнениям, ведущим к отъявленному атеизму в основном через отрицание принципа - все, что возникает, должно иметь причину существования. Для того чтобы дать Вам представление об экстравагантности данного обвинения, я должен познакомить Вас с некоторыми деталями. Для философов обычное дело различать интуитивные, демонстративные, чувственные и моральные аргументы не для выявления превосходства одних над другими, а только для их классификации.

Моральная достоверность может достичь той же степени несомненности, что и математическая, и наши чувства, конечно, принадлежат к яснейшим и самым убедительным свидетельствам. Далее. Поскольку цель автора на страницах, цитируемых в "Образчиках", исследование основ такого предположения, он использует право свободного оспаривания общепринятого мнения, основанного на демонстративном и интуитивном доказательстве, но утверждает, что оно поддержано моральным свидетельством и сопровождается убеждением такого же рода, что истины: все люди смертны и солнце завтра снова взойдет. Но похожи ли высказывания автора на отрицание этих истин, для чего действительно нужно потерять всякий здравый смысл?

Но даже если предположить, что такое отрицание имело место, как это могло привести к атеизму?

Было бы совсем не трудно показать, что аргументы a posteriori, исходящие из порядка Природы и хода ее процессов, такие разумные, убедительные и очевидные, сохраняют всю свою силу. Если что и затрагивается этой критикой, то лишь метафизический аргумент a priori, который неприемлем для многих ученых и который невысоко ценится и учеными и благочестивыми людьми. Епископ Тиллотсон прибегнул к такой степени свободы в этом вопросе, на которую я не осмеливаюсь. В его превосходной проповеди "О мудрости быть религиозным" он говорит, что Бытие Бога доступно не для доказательств, а только для морального свидетельства. Надеюсь, что никто не позволит себе предположить, будто благочестивый прелат намерен своими утверждениями ослабить свидетельства божественного существования, а не более точно разграничить различные виды доказательств.

Я скажу далее, что даже метафизические доказательства Бытия Божьего не задеваются вышеупомянутым предположением. Лишь аргумент д-ра Кларка в какой-то степени затрагивается им. Многие другие аргументы такого рода остаются в неприкосновенности. Например, декартовский аргумент, традиционно считающийся особенно солидным и убедительным. Я добавлю, что всегда следует строго различать позитивные, общепринятые мнения и те выводы, которые некоторые люди делают из них для собственного удовольствия. Отрицает ли на самом деле Автор истину вышеприведенного положения (что не могло бы придти в голову самому невнимательному читателю)? Все же его нельзя по правде обвинить в намерении обесценить любой аргумент о божественном существовании, разрабатываемый любым философом. Такое мнение могло быть только недобросовестным выводом или истолкованием, от чего Автор, собственно говоря, вправе отказаться.

Итак, Вы можете судить о беспристрастности всего обвинения, когда ссылка на очевидность одного рода, вместо другого, называется отрицанием этого высказывания, когда недействительность аргумента одного рода в пользу существования Бога выдается за положительный атеизм; мало того, ослабление всего лишь одного доказательства этого рода объявляется признанием негодности всех разновидностей аргумента, а выводы, сделанные другими людьми, приписываются Автору как его личное мнение.

Невозможно удовлетворить все притязания оппонента, но мне было бы проще убедить строгого судью в том, что вся солидная аргументация естественной религии сохраняет свою силу в отношении авторской доктрины причины и действия и что нет никакой необходимости изменять обычные методы формулировки или понимания этих аргументов. На самом деле Автор утверждает, что мы судим только о действиях причин из опыта и что a priori любая вещь может показаться способной произвести любую вещь. Мы не могли бы знать, что камни падают, а огонь горит, если бы не имели опыта об этих действиях. И действительно, без такого опыта мы не могли бы наверняка выводить существование одной вещи из другой. Это не такой уж парадокс, а, кажется, было мнением некоторых философов и наверное наиболее очевидным и хорошо знакомым мнением на сей предмет. Но хотя все предположения, касающиеся материи факта разрешаются в опыте, они ни в коем случае не ослабляются таким утверждением, но напротив, приобретут большую силу, пока человек будет больше доверять своему опыту, а не простым рассуждениям. Где бы я не увидел упорядоченность, я делаю вывод из опыта о наличии там замысла и изобретения. И тот же принцип, который приводит меня к этому выводу, когда я созерцаю строение правильное и прекрасное обликом и конструкцией, тот же самый принцип обязывает меня сделать вывод о бесконечном совершенстве Зодчего, исходя из бесконечного искусства и изобретательности, которые явлены в его произведении - вселенной Не в духе ли этого аргумента рассуждают пишущие о естественной религии?

III. Следующее обоснование обвинения в атеизме настолько странно, что я даже не знаю, что с ним делать. Наш Автор действительно утверждает вслед за благочестивым и ученым епископом Клойонским, что мы не образуем абстрактных или общих идей, на деле идеи, называемые общими, не что иное как особенные, единичные идеи, соединенные с общими терминами. Так, когда я думаю о лошади вообще, я должен представить вороную или белую лошадь, тучную или тощую etc и не могу сформировать какое-либо понятие лошади не окрасив ее в какой-нибудь цвет и не придав ей определенной комплекции. В том месте, на которое ссылается обвинение, Автором сказано, что мы не имеем общей идеи существования, отличающейся от каждого отдельного существа. Но нужно иметь особую проницательность, чтобы усмотреть в таком безвредном положении атеизм. Этот тезис, по моему мнению, можно защитить даже в Университет; Саламанки или перед Испанской инквизицией. Я действительно верю, что когда мы утверждаем существование Божества, мы не образуем общую абстрактную идею существования, которую мы соединяем с идеей Бога и которая, благодаря этому соединению могла бы привести к образованию сложной идеи, но это же относится и к каждому высказыванию о существовании. Так что, рассуждая подобным образом, мы должны отрицать существование всякой вещи, даже нас самих, в чем, однако, сам обвинитель вынужден признать, наш Автор не сомневается.

IV. Отвечая на четвертое обвинение, я должен прибегнуть к праву представить краткую историю особых мнений на этот счет в философии. Когда люди обратили внимание на некоторые явления и действия природы, им пришлось исследовать силу или энергию, их породившие. При этом мнения по данному вопросу разделились, согласно с тем, насколько другие их принципы не противоречили религии. Последователи Эпикура и Стратона утверждали, что эта Сила извечно присуща материи и, действуя слепо, производит всевозможные действия, которые мы наблюдаем. Платоники и перипатетики, понимая абсурдность такой позиции, приписывают происхождение всей Силы одной первичной действующей Причине, которая сначала внедряет ее в материю, а затем последовательно руководит ею во всех ее действиях. Но все древние философы согласны с тем, что в материи существует реальная сила, изначальная или привнесенная, и что именно реальный огонь пылает и реальная пища насыщает, когда мы наблюдаем любой из этих аффектов, следующий за действиями данных тел. Схоласты полагали реальную силу в Материи, чьи операции, однако, были обусловлены постоянным попечением Божества, также как и само существование Материи Его поддержкой, которую они рассматривали как непрерывное Творение. Никто до Декарта и Мальбранша не разделял мнения, что материя не имеет первичную или вторичную силу, независимую или неотъемлемую и потому не может, по справедливости, быть названной Орудием в руках Божиих, служащее целям Провидения. Вместо этого упомянутые философы выдвинули понятие окказиональных причин, посредством чего утверждалось, что биллиардный тар движется не под влиянием толчка другого шара, но только служа оказией Богу для исполнения общих законов, приводящих в движение второй шар. Но поскольку это мнение было слишком наивным, оно никогда не пользовалось большим кредитом, особенно в Англии, где рассматривалось как чересчур противоречащее общепринятым мнениям и слишком мало подкрепленное философскими аргументами, чтобы когда-либо стать не просто гипотезой, а признанной истиной. Кедворт, Локк и Кларк редко или вовсе не упоминали о ней. Сэр Исаак Ньютон (хотя некоторые из его последователей избрали другой подход) просто отвергал ее, заменив гипотезой эфира, флюиды которого, а не непосредственное воление Бога, являются причиной Притяжения. Короче, этот спор всецело был отдан на усмотрение философов, и религия ни в малейшей степени в нем не участвовала.

Далее, очевидна трактовка Автора картезианской доктрины вторичных причин, когда он говорит (в пассаже, цитируемом в Обвинении), что "это мнение, конечно, весьма любопытно, но... рассматривать здесь его совершенно излишне".

Предмет, трактуемый в пассаже, достаточно абстрактный, но я убежден, что любой читатель легко постигнет смысл этого утверждения, а также и то, что Автор далек от того, чтобы отрицать (как утверждается в Обвинении) Бытие Бога как Первопричины и Перводвигателя Вселенной. То, что слова Автора не подразумевали ничего подобного, для меня очевидно, и я мог бы отдать в залог не только свой скромный кредит как философа, но и весь свой опыт в жизненных делах.

V. Что касается пятого пункта обвинения, насколько я помню, Автор нигде не отрицает нематериальность души в обычном смысле этого слова. Он только говорит, что этот вопрос не допускает однозначного ответа, поскольку у нас нет отчетливой идеи субстанции. Это мнение всюду встречается у м-ра Локка и у епископа Беркли.

VI. Я подхожу теперь к последнему обвинению, которое согласно преобладающему мнению философов нашего времени, несомненно будет расцениваться как тяжелейшее, а именно - обвинение в том, что Автор разрушает все основы нравственности.

Он действительно упраздняет вечное различие между Правдой и Неправдой, в том смысле, в каком Кларк и Уолластон утверждали их, а именно, что положения нравственности такого же рода, что и истины математики и абстрактных наук, и суть объекты одного Разума, а не чувствований нашего внутреннего Вкуса и Сентиментов. В этом его взгляд совпадает с мнением античных моралистов, также как и м-ра Хатчесона, профессора моральной философии из Университета Глазго, который вместе с другими оживил доктрины античной философии в этой области. Какое жалкое ухищрение - цитировать оборванное высказывание из философского рассуждения для того, чтобы бросить тень на Автора!

Когда Автор утверждает, что Справедливость искусственная, а не естественная добродетель, он, кажется, чувствует, что использует слова, которые допускают истолкование, способное вызвать негодование и потому принимает все возможные меры, чтобы в определениях и объяснениях не допустить этого. Но его Обвинитель совершенно не принимает в расчет стараний Автора. Под естественными добродетелями Автор разумеет простое сострадание и великодушие, и такие добродетели, которые непосредственно передаются природным инстинктом, а под искусственными - справедливость, лояльность, а также те добродетели, которые совместно с природным инстинктом нуждаются в некоторой рефлексии относительно общих интересов человеческого общества и сочетании их с другими добродетелями. В том же смысле питание грудью есть акт естественный для человека, а речь - искусственный. Но что может быть пагубным в этой доктрине хотя бы в малейшей степени? Разве Автор не признал, что справедливость в другом смысле настолько естественна для человека, что никакое человеческое общество и ни один его член не могут обойтись без какого-то понятия о справедливости. Есть некие лица (хотя и без всякого повода, по моему мнению), которые недовольны м-ром Хатчесоном, во многом основывающем добродетели на инстинкте и умалявшем роль разума и рефлексии. Им следовало бы радоваться то-му, что значительная сфера морального долга основана на этом принципе.

Автор также позаботился прояснить самым определенным образом положение о том, что он не утверждает, будто люди не имеют никаких обязательств соблюдать договора, будучи независимыми от общества, но лишь то, что они никогда бы не заключали договоров и даже не понимали бы их значения, будучи независимыми от Общества. И несмотря на это, в "Образчиках" замечено, что наш Автор продолжает доказывать, что если предположить разумность обещаний до установления человеческих соглашений, то никто бы не обращал внимания на моральные обязательства.

Самый невнимательный читатель должен заметить, что Автор не понимает Мораль в таком расширенном смысле, который позволяет отрицать обязанность соблюдать обещания, будучи независимым от общества, что он не только не утверждает представленное выше, но также убежден в том, что законы справедливости универсальны и совершенно неизменны. Очевидно, что предполагаемое человечество в некоем примитивном разобщенном состоянии могло бы придти каким-то образом к знанию природы того, что мы называем Договора и Обещания, и что это знание не накладывало бы на людей никаких реальных обязательств, если бы не имело место при таких обстоятельствах, которые породили эти соглашения.

Я сожалею, что вынужден цитировать Трактат по памяти и не могу вспомнить страницу и главу с той же точностью, что Обвинитель. Я прибыл сюда почтовым дилижансом и не захватил с собой книг и, находясь в деревне, не смог раздобыть необходимого для ссылок издания.

Это длинное письмо, которым я побеспокоил Вас, было составлено в течение одного утра, чтобы выполнить Ваше пожелание немедленно ответить на обвинения, брошенные Вашему другу, и я надеюсь такая спешка извиняет возможные неточности. Я действительно того мнения, что было бы лучше для Автора отложить публикацию этой книги не из-за каких-то опасных принципов, содержащихся в ней, а потому что, по зрелом рассуждении, Автор мог бы избежать многих недостатков путем дальнейшей корректировки и исправлений. Не стоит в то же время пренебрегать известным предупреждением - придраться можно к чему угодно, используя приемы вроде тех, что продемонстрированы в данном случае. Но никто бы не взялся за такое недостойное дело, если бы не имел особых интересов, и вы знаете как легко посредством разрозненных, надерганных цитат извратить любое рассуждение, тем более в такой абстрактной области, где трудно или почти невозможно оправдаться перед публикой. Высказывания, которые были тщательно выхвачены из огромного тома, без сомнения, имеют опасный аспект в глазах невнимательных читателей, и Автор, по моему разумению, не может полностью защититься не прибегая к конкретным деталям <...>

Преимущество такой позиции было использовано Обвинителем и несомненно никто не злоупотребил этим приемом более, чем в данном случае. <...> имеет одно преимущество, стоящее сотни тех, которыми могут похвастаться его оппоненты, а именно - преимущество невинности и, надеюсь, у него есть и другое преимущество, а именно - презумпция благожелательности, если мы действительно живем в свободной стране, где доносчики и инквизиторы заслуженно вызывают всеобщее отвращение, где Свобода, по крайней мере, философии, так высоко ценится и почитается.

Сэр, Остаюсь Вашим покорным и смиренным слугой,

Мая 8 1745 г.

 

Юм Д. Малые произведения: Эссе; Естественная история религии; Диалоги о естественной религии/ Пер. с англ. - М.: "Канон", 1996. С. 193-214.

 

© "Упельсинкина страница" - www.upelsinka.com
Пользовательского поиска

Наши проекты:

Скандинавские древности

Современное религиоведение

Реклама:

Книги по теме:

Букинист

Другие издания:

OZON.ru

Реклама: