Упельсинкина страница
Классики религиоведения

Г. Зиммель

Религия: социально-психологический этюд
(фрагмент)

<Глава III>

Если начать прослеживать по отдельности рассмотренные до сих пор лишь издалека аналогии социального и религиозного поведения, становится ясным, что я разумею под аналогией: не случайное сходство независимых друг от друга явлений, но единство в той или иной душевной категории, которая один раз до конца себя обнаруживает на материале человеческих взаимодействий, другой раз - и притом не преобразуя, а непосредственно созидая - проявляет одни и те же импульсы на совершенно самобытных образованиях; имманентность одних, трансцендентность других явлений суть только различия материала, схватываемого основной функцией религиозности. Рассмотрю сперва веру, которую принято считать существенным и специфическим элементом религии, ее субстанцией и для познания которой прежде всего необходимо разграничение ее того, что называют верой в теоретическом смысле. Вера в интеллектуальном смысле стоит в одном ряду с знанием, просто как ступень его, она есть приятие истины на тех же основаниях, на которых мы утверждаем свое знание, лишь с разницей в силе, количественной разницей. Так, метафизические или теоретико-познавательные исследования могут привести нас к тому, что существование Бога признается нами за вероятную и при некоторых обстоятельствах необходимую гипотезу. Тогда мы верим в него, как верят в существование светового эфира или атомистическую структуру материи. Непосредственно же мы чувствуем, что когда человек религиозный говорит: я верую в Бога, под этим подразумевается еще нечто другое, чем известное признание за истину его существования. Этим сказано не только то, что существование это, хотя и не строго доказуемое, все же признается; нет, этим обозначается определенное внутреннее отношение к нему, направление жизни в соответствии с ним. Убеждение в его существовании, как и в какой-либо иной реальности, - только одна сторона или теоретическое выражение для того субъективного состояния души, которое непосредственно подразумевается под словами, что веруют в Бога. Содержащийся в этой формуле строй религиозной души есть тот родник, из которого, несмотря на все доказательства или вероятности противного, постоянно вновьпроистекает теоретическая вера в существование Бога.

Своеобразным толкованием такого значения "вера" служит дальше то обстоятельство, что и между людьми существует взаимоотношение с тем же именем; формула "мы "верим" в кого- либо" ведь и здесь не должна означать, что мы верим в существование данного лица, не имеет здесь места и более близкое определение, в чем же собственно состоит наша вера в другого или относительно него. То выражение, что мы попросту "верим в кого- либо": дитя - в родителей, подчиненный - в начальника, друг - в своего друга, отдельный человек - в свой народ, влюбленный - в свою возлюбленную, подданный - во властителя - этим выражением обозначается совершенно специфический психологический факт. Вера в действительность отдельных качеств в таких предметах нашей веры является лишь своего рода расчленением или следствием этого основоотношения, знаменующего собою настроение всего человека по отношению к другому. Разыгрываясь в области, стоящей по ту сторону вопроса о доказательстве и опровержении, такая вера в человека бесчисленное число раз переживает в величайшей степени обоснованные с объективной точки зрения подозрения, когда ясно до очевидности, как недостоин тот, в кого верят. Это и есть религиозная вера, выступающая здесь в отношении человека к человеку. Вера в Бога есть именно эта, направленная вовне с субъектом его принадлежность, освобожденная от своего эмпирического предмета и своих относительных размеров, из себя одной создающая свой объект и доводящая его поэтому до абсолютных размеров. Социологическая и трансцендентная форма этой веры прежде всего для самого субъекта имеет аналогичные последствия. Справедливо подчеркивалось, какую силу и какое спокойствие, какую нравственную устойыивость и какое превосходство над оковами низменной жизни приносит с собой вера в Божественное, совершенно независимо от объективной действительности ее предмета. Вера и есть именно такое состояние души, которое, правда, соприкасается со вне ее стоящим, но владеет этим касательством, как внутренним признаком, ему самому свойственным. Хотя душа почерпает в самой себе силы, позволяющие ей подняться, но благодаря тому, что она заставляет их проходить через точку веры в Бога, они приобретают более концентрированную и продуктивную форму; она противопоставляет свои силы себе самой и вследствие этого, а также благодаря обратному поглощению их в этой форме она может дать им дорасти до обычно недостижимых ценных результатов. Этот оригинальный и целесообразный распорядок, к которому вера в религиозном смысле клонит проявления душевной энергии, может также установиться, когда эта вера направлена человеком на человека. Вера в известного человека, хоть и не оправдываемая с объективной точки зрения, имеет огромное преимущество оживлять и собирать воедино в нашей душе многое такое, что иначе осталось бы несознанным или недеятельным. Известный человек утешает нас, выставляя банальные доводы, но мы верим, что он говорит самое лучшее и правильное, и этим самым он извлекает из нашей души то, что в действительные моменты утешения лежит в ней скрытым. Он поддерживает нас в горе половинчатыми и ложно направленными средствами, но так как мы верим в эту поддержку, мы и в себе самих обретаем новое мужество и силу. Он доказывает нам что-либо с немощью плохих аргументов, ко так как мы теперь принимаем это за истину, в нашем сознании выступают само собой действительно доказательные доводы. Конечно, мы украшаем того, в кого мы верим, часто только нашими собственными драгоценными качествами; но оказываемая нам услуга с его стороны состоит в том, что мы вообще выкапываем эти наши сокровища. Наконец, есть собирательная форма того же образца: вера человека в себя самого. На этом случае веры становится всего очевиднее, что все отдельные разновидности ее содержания суть только комбинации, с помощью которых отдельные случаи реализуют основное настроение души. Когда мы верим в другого человека или в Бога, это означает, что беспокойство и неуверенность, чувствовать которые наш общий удел, направляясь на эти именно существа, уступили свое место твердости: представление о них - успокоительное средство при колебаниях души в ту или иную сторону, а что мы в отдельном случае "полагаемся на них" - так это есть проектирование того чувства уверенности, которое характеризует наше душевное состояние благодаря воздействию их образа. Как раз такое же значение имеет вера в нас самих: основанные в конечном счете на чувстве нашего Я спокойствие и уверенность ясно выражены в том представлении, что наше Я при всякой встреченной им обстановке будет победоносно выдержано и проведено. Вера в Бога и вера в себя самого благодаря тождественности основного тона душевного расположения в том и другом случае придают человеку часто совершенно одинаковую жизнерадостную уравновешенность, одинаковое доверие к будущему, одинаково легко заменяют только что поверженный во прах кумир новой надеждой. Итак, вера в себя самого, на сколь многие ложные пути она ни вела бы нас и как бы дорого она ни продавала нам самочувствие, опережающее наши действия, она все-таки заключает в себе такие же элементы целесообразности, что и вера в других. Сколь много мы можем лишь потому, что мы верим, что в состоянии это сделать; как часто дарование развивается до крайних своих пределов только благодаря тому, что, на наш взгляд, эти пределы положены еще гораздо дальше; как часто кто-либо из нас поступает при случае подобающим образом из-за известного "noblesse oblige" - поведения, на которое его уполномачивают отнюдь не его личные качества, а исключительно его вера в эти качества. Практическая вера является для души основным тоном ее расположения, социологичным по самой своей сути, т.е. проявляющим себя на деле, как отношение к существу, противостоящему нашему Я. Возможность этой веры для человека и по отношению к себе самому покоится на его способности расщепляться на субъект и объект, противопоставлять себя себе же, как и третьему лицу, - способности, которая не находит себе аналогии ни в одном из других известных нам явлений мира и служит основой всего нашего образа мышления. Что последствия веры в наше Я, в другого, в Бога столь родственны между собой, это просто вытекает из того, что все они по своему социологическому объекту - лишь различные выражения одного и того же душевного настроения.

Еще совсем не исследовано, какое собственно социальное значение имеет эта религиозная вера помимо ее индивидуального значения; но для меня ясно, что без нее общество, как мы его знаем, не существовало бы. Наша крепкая вера в какого-нибудь человека или в какую-нибудь группу людей вне всякой зависимости от доказательств, часто вопреки всякому доказательству, - одна из прочнейших связей, сцепляющих общество. Послушание, например, в бесчисленном количестве случаев опирается не на определенное признание права и превосходства другого, также и не на любовь и покорность, но на "веру" в могущество, заслуги, непреодолимость и доброту другого, на ту веру, которая ведь никоим образом не является лишь теоретической предпосылкой гипотетического характера, но совершенно своеобразным, вырастающим среди людей, душевным настроением. Вера эта также отнюдь не исчерпывается теми отдельными качествами, которые представляются ей ценностями ее предмета; ведь также содержание относительно случайно; ведь в нем воплощается и поддастся словесному определению и формальное настроение, и склонность к другому, именно то, что и называется верой в него. Как социологическая сила, она сплетается, конечно, со всевозможными другими связующими силами знания, воли и соответствия чувств, между тем как в вере в Бога она представляется в чистой, самодовлеющей форме - возвеличение во всей полноте, которое одно, так сказать, только и делает для нас видимым ее суть в указанных низших и смешанных явлениях. В этой вере в Бога процесс "верования в кого-нибудь" отрешился от связи с социальным своим подобием; свой объект он и по содержанию создал из себя, между тем как в своей социальной деятельности он находит предмет, уже данный в других сочетаниях. Религиозной же делается эта вера не только вследствие ее протяжения вплоть до трансцендентного, кaковое протяжение скорее является лишь мерой и способом выражения ее, но она уже оказывается таковою в ее социологической форме. Синтезируя замкнутость и растяжимость нашего Я, дальнозоркость и слепоту, произвол и зависимость, дарение и принятие, синтезируя все это, заложенное в нашем Я, вера эта образует отрез религиозной плоскости, на которую проектируются отношения людей между собою и которая это название вместе с популярным пониманием ее, но отнюдь не свою суть, заимствует исключительно от трансцендентных, вписанных в нее и, конечно, наиболее чисто обнаруживающих ее структуру контуров.

Можно бы выразиться так: Бог есть просто-напросто предмет веры. В нем верующий дает выкристаллизовываться без отклонения и разъединения сил корней этой функции. Из этого источника, на цельной и первичной душевной энергии, поскольку она стоит еще по ту сторону ее единичных и таким образом всегда относительных применений, вырастает характер абсолютного в представлении о Боге. И вследствие этого функция веры стоит в одном ряду со многими другими душевными функциями, которые дают выделиться в религиозную субстанцию только тому, что носит в них самый общий характер, - только не расчлененной, только не стесненной никаким отдельным содержанием сил. Так, Бог в христианстве есть предмет любви вообще. Все те особые качества людей и вещей, через которые именно эта определенная идея Бога позволяет осуществиться возможным проявлениям нашей любви к нему, придают любви особенную окраску, наряду с чем любовь к другим занимает место. словно другой отдельный случай одного и того же общего понятия: любовь же к другому есть другая любовь. Благодаря этому любовь к какому-нибудь эмпирическому предмету, сколь ни остается, конечно, явлением, происходящим внутри любящего, а все-таки в известной мере является продуктом, получившимся из проявлений его энергии и качеств ее предмета. Но так как Бог дан душе не эмпирически, так как он предстает перед нею не как дифференцированное отдельное существо, то он есть чистый продукт любовной энергии вообще, которой пребывают еще неразделенными разветвления, в других случаях предназначенные осуществлению через отдельные стороны объектов. В этом же смысле Бог является также предметом исканий вообще. Та неутомимость "внутренней жизни, которая без перерыва стремится к изменению предметов представления, имеет в нем абсолютный предмет; в нем не ищется уже больше отдельный предмет, в последнем случае мы всегда имеем дело с отдельным исканием, но искание, как таковое, находит в нем свою цель. Ему соответствует другое, более глубокое течение, поток исканий, стремлений "туда, Вдаль", тревоги, в отношении которой всякое отдельное желание перемены есть только явление или часть ее. Так как Бог есть "цель вообще", он есть именно цель искания вообще. В этом сказывается также более глубокий смысл его происхождения, как превращенный в абсолют стимул причинности. В пределах эмпирического этот стимул связан всегда с отдельным содержанием, как особое построение, в котором специфический материал и форма причинности срослись в одно целое. Но поскольку стимул причинности действует без такого единичного толчка, не сосредоточивается на чем-либо единично, данном, но воспроизводит свой объект как чистую функцию, объектом этим является нечто абсолютно общее; как нерасчлененная энергия, этот стимул может избрать своим содержанием только причину бытия вообще. Когда схоластика определяет Бога Ens perfectissimum, как то существо, которое стоит выше всякого отграничения и этот взгляд объективирует происхождение представления о нем из того, что мы действительно можем назвать абсолютным элементом в нашей душе: из ее чистых, только из себя самих действующих функций, которые не подверглись специализации со стороны вызывающего их единичного предмета. Если он именуется "сама любовь", то с этой точки зрения это настолько же справедливо относительно него, насколько это справедливо относительно субъекта и поскольку он поглотил в себя происходящее в последнем: Бог не отдельный предмет любви, но он проистекает по своей, хотя никогда беспрепятственно не реализованной идее, из любовного импульса в его чистейшей форме, как бы из абсолюта любви, стоящего вне относительных, т.е. посредство единичных объектов низведенных до относительности форм. Через это устанавливается его психологическое отношение к органически общественным явлениям среди людей. Все функции, как любовь и вера, страстное томление и преданность, протягивают со стороны субъекта, в качестве побуждений которого они выступают, соединительные нити к другим субъектам, сеть общества сплетается из бесчисленных дифференциалов этих функций; они как бы априорные формы, которые путем индивидуальной инициативы дают в результат эмпирические, социально-психические отдельные явления. Но как только они действуют в своей первоначальной частоте, свободные от ограничения со стороны какого-либо предмета, то абсолютный религиозный предмет является их цель и продуктом. Как в объективном религиозном представлении отдельные отрывки и события действительности относятся к божественному Бытию как к своему абсолютному, совмещающему в себе их противоречия источнику, так многообразно индивидуализированные импульсы, социологически связующие между собою наши души, психологически относятся к непрерывно действующему, представляющему собою нечто общее для этих расщеплений основному импульсу, который - притом каждый раз на своем языке - ставит абсолютизм человека в религиозное отношение к абсолюту бытия.

Второе понятие, в котором общественные и религиозные феномены обнаруживают сходственные формы, так что социальная форма склонна к религиозной окраске, а религиозная представляется как символ и превращение в абсолют первой, - это единство. Беспорядочная масса вещей, из которой лишь там и сям выплывает пара связанных причинностью явлений, дает для более примитивных эпох одну лишь единственную возможность воспринимать многосложное как нечто единое, именно в виде социальной группы. Сознание единства последней должно развиваться в ней благодаря двойному контрасту: прежде всего благодаря враждебному ограничению ее от других групп. Общие оборонительные и наступательные действия против конкурентов из-за места на жизненном поприще есть одно из самых действенных средств реализовать сплочение групповых элементов и внедрить в них сознание этого. Единство возникает очень часто, по крайней мере для сознания, не изнутри, но благодаря давлению извне, вследствие практической необходимости этой формы гарантии, в значительной степени также благодаря доказанному на деле, ясному представлению разных внешних инстанций о том, что данный комплекс существ есть именно нечто единое. Во-вторых, характерным признаком единства группы является ее отношение к ее особям. Как раз потому, что последние отделимы друг от друга и обладают самостоятельной подвижностью, так как они в известной мере свободны и сами за себя ответствуют, выросшее из их совокупности образование сознается как единство. Как раз потому, что отдельное лицо чувствует, что оно есть нечто само по себе, тем рельефнее должна выделяться объединяющая сила, связующая его с другими: будь это так, что он в своей покорности перед нею чувствует, что жизнь в ее совокупности перекрещивает его существование, будь это и так, что, находясь в оппозиции к ней, он видит во всем противостоящую ему партию. Что свобода индивида стремится уклониться от единства с целым, что даже в самых тесных и наивных сочетаниях осуществление этого единства не так уже само собою понятно, как единство организма в его составных частях, - именно это-то и должно его вдвинуть в сознание в качестве особой формы или энергии бытия. Если примитивные соединения так часто являются организованными по десятеричной системе, это, следует полагать, есть намек на то, что взаимоотношение групповых элементов имеет сходство с взаимоотношением пальцев: относительная свобода и способность самостоятельного движения отдельного члена, который все же соединен с другими в единстве взаимодействия и нераздельности существования. Так как всякая социальная жизнь есть взаимодействие, оно именно вследствие этого и единство; ведь в самом деле, что же иное и называется единством, как не то, что многое взаимно связано и судьба всякого элемента не оставляет незатронутым ни одного из других. <...>

Социология религии: классические подходы. Хрестоматия/ Науч. ред. и сост. М.П. Гапочки и Ю.А. Кимелева. -- М., 1994. С. 69-78.

© "Упельсинкина страница" - www.upelsinka.com
Пользовательского поиска

Наши проекты:

Скандинавские древности

Современное религиоведение

Реклама:

Книги по теме:

Букинист

Другие издания:

OZON.ru

Реклама: